Хотя у Декарта были гиганты-предтечи — Коперник и Бруно, Бэкон и Галилей, Везалий и Гарвей, всё же именно Декарт заложил основу всего последующего движения наук о природе. И в то же время именно Декарт противопоставил науке о природе нечто несводимое к ней: разумную душу, то есть мышление и эмоции человека.
Ссылаясь на недостаток знаний своего времени для реконструкции действительной истории появления человека, Декарт допускал, что после животных были созданы неодухотворённые люди, по своей физиологической природе подобные животным, а следующей ступенью стало придание этим существам мыслящей души.
Указанные промежуточные неодухотворённые люди строением тела уже вполне подобны человеку. Но ими управляет рефлекторный автоматизм, весьма совершенный. Природа его чисто материальна. Вся совокупность действий, производимых животными и этими предками людей, лишёнными души, не требует присутствия духовного начала, всецело принадлежит области механических и физических явлений.
Движущая сила тут — теплота от сгорания питающих веществ.
Со всей изобретательностью, возможной на уровне знаний XVII в., Декарт разработал физиологические объяснения дыхания, кровообращения, пищеварения и, что особенно важно, реакций нервной системы.
К явлениям живой машины Декарт отнёс зрительные образы, бессознательную память, невольное подражание. Декарт был убеждён, что в конечном счёте для объяснения всех действий животного (в том числе и внешне подобного человеку) науке не понадобится прибегать к понятию «души».
Слово «душа» у Декарта в сущности равнозначно слову «икс»: у человека к телу присоединено нечто, несводимое к материальной природе: мышление, выражающееся в способности выбора, следовательно, в свободе, что означает способность отменять в теле человека природный автоматизм.
Этот «икс» — «душу» — Декарт локализует в головном мозге человека, даже ищет для него там специальную железу. Но тщетно ставит он перед собой вопрос о характере связи души с телом.
Впрочем, к концу жизни он близко подошёл к тому ответу, который, по-видимому, уточняет пропасть и связь между телесной (природной) и духовной субстанцией в человеке.
Это — одновременно и материальное, и идеальное явление речи. Когда в 1649 г. английский ученый Г. Морус (Мор) обратился к Декарту с просьбой объяснить связь души с телом, Декарт в ответ писал: «Никогда не наблюдалось, чтобы какое-то дикое животное достигло столь высокого совершенства, чтобы могло пользоваться истинной речью, или, иначе говоря, чтобы оно обозначало голосом или кивком нечто, относящееся к мышлению, а не к естественным потребностям. А ведь такая речь — единственный достоверный признак скрытого в теле мышления, и ею пользуются все люди, даже самые тупые и лишенные разума, но только не животные; поэтому ее следует считать истинным видовым различием между человеком и животными».
— — —
Дальше интересно для тех, кто интересуется способами психической саморегуляции и в целом саморазвитием. Ответим на вопрос: почему, собственно, человек сознанием может влиять на собственный организм и бессознательные процессы тела и психики.
— — —
Новый этап штурма теоремы Декарта и тем самым человеческой загадки можно
датировать с И. М. Сеченова, основателя русской физиологической школы, открывшей новую главу в мировой физиологии нервной деятельности.
Смелые идеи Сеченова приняли и богатейшим образом разработали Н. Е. Введенский, И. П. Павлов и
А. А. Ухтомский. Тут маятник материалистической мысли снова махнул к декартовскому идеалу — полностью раскрыть механизм поведения всех животных именно как механизм, то есть путём чистейшего детерминизма, без всего того, что Декарт относил к специфике разумной души.
За основу было взято декартовское понятие рефлекса, до того сохранявшееся в опытах физиологов применительно лишь к самым элементарным реакциям организмов и нервных тканей.
Было показано, что рефлекс есть основной механизм функционирования центральной нервной системы.
Нельзя сказать, что на сегодняшний день задача исчерпана, напротив, возникают новые и новые оправданные и искусственные осложнения, однако прогресс достигнут громадный, и задача в принципе уже явно разрешима.
И. П. Павлов с глубоким основанием поставил памятник Декарту у своей лаборатории.
Он писал: «Считая деятельность животных, в противоположность человеческой, машинообразной, Декарт триста лет тому назад установил понятие рефлекса, как основного акта нервной системы».
Но Сеченов, Введенский, Павлов, Ухтомский и их блестящие последователи, признав правоту Декарта в отношении животных, вдохновлялись мечтой распространить тот же строго рефлекторный принцип и на поведение человека.
Из них только И. П. Павлов в последние годы жизни убедился в неосуществимости мечты прямым и непосредственным путём, следовательно, в правоте Декарта, когда тот «считал деятельность животных машинообразной в противоположность человеческой»: для человека И. П. Павлов ввёл понятие второй сигнальной системы.
Вот то, чего недоставало Декарту, что представляет огромный прогресс науки сравнительно с «разумной душой»!
Психология человека — это физиология нервной деятельности на уровне существования второй сигнальной системы.
Но рано радоваться этой подстановке. Павлов не раскрыл специальную физиологическую природу второй сигнальной системы, тем более её специфический филогенез.
Она осталась в роли «чрезвычайной надбавки» к первой сигнальной системе.
И сам Павлов, и его последователи в этой теме (Иванов-Смоленский, Красногорский, Быков, Кольцова и др.) уделили почти всё внимание доказательству общей природы этих двух систем — сходству и связи второй сигнальной системы с первой.
Между тем главное — исследовать мало сказать их различие, но их противоположность, их антагонизм, их противоборство.
В этом физиологическая школа Павлова проявила робость.
Правда, она установила фундаментальный физиологический
факт, который и должен бы служить исходным пунктом.
Вторая сигнальная система оказывает постоянную отрицательную индукцию на первую.
Это открытие не менее важно, чем постоянно подчёркиваемый тезис об их «совместной работе».
Оно перевело на материалистический физиологический язык мысль Декарта о способности души отменять в теле человека природные автоматические реакции.
— — —
Структура поведения ребёнка определяется моделью, где действие разделено между двумя людьми.
Мать говорит ребёнку: «На мячик», «Дай мячик», — и тот тянется к мячу.
В более позднем возрасте ребёнок сам говорит «мячик» — называет, фиксирует словами предметы, к которым тянется и с которыми манипулирует: он вобрал в себя оба полюса, ранее разделённые между двумя действующими лицами.
Так интерпсихическое действие (происходящее между психиками разных людей) превращается в его интрапсихическую (внутрипсихическую) структуру: слова, указания, запреты, которые ребёнок раньше слышал от других, становятся его внутренними средствами организации психической деятельности.
Основная идея такого взаимодействия — фактически воспитания и способа регуляции психической деятельности — заключается в том, что специфические человеческие психические функции возникают в результате перенесения индивидом на самого себя тех форм социального поведения, которые первоначально выработались в его отношениях с другими людьми.
Так, размышление есть спор, внутренняя дискуссия с самим собой.
Французский психолог и психиатр Жанэ говорил, что за властью слова над психическими функциями
стоит реальная власть начальника и подчинённого; отношение психических функций генетически должно быть отнесено к реальным отношениям между людьми.
Регулирование посредством слова чужого поведения постепенно приводит к выработке вербализованного поведения самой личности.
По Выготскому, ребёнок:
- Сначала регулирует своё поведение внешней речью, сигнализирующей нужный порядок действий и формулирующей его программу.
- На следующем этапе эта развёрнутая речь сокращается, принимает характер внутренней речи.
- Внутренняя речь оказывается достаточной, чтобы сформулировать намерение, наметить схему дальнейших действий и развернуться в программу сложной деятельности.
- Далее наступает стадия перехода от внутренней речи к интериоризованной (сформированным структурам психики человека).
Последняя уже в наименьшей мере вербальна или вербализована: слова превратились в мотивы, в нормы поведения, в воспроизведение прежней схемы поступков, знаки — в значения (в смыслы и то, что мотивирует личность). Ваши сегодняшние мотивы — чьи-то оценочные суждения в прошлом.
Таким образом, мы наблюдаем достаточно очевидную схему, как окрик строгого отца или реплики привередливой матери переезжают в психику ребенка и оттуда начинают управлять его жизнью в качестве уже собственных «Я–структур».
— — —
Ключ к высшим психическим функциям, к их подлинно научному причинному объяснению, к раскрытию их механизма Выготский справедливо усмотрел в речи.
Под её влиянием коренным образом меняется восприятие, формируются новые виды памяти, создаются
новые формы мышления (если употреблять слово мышление в широком смысле).
Речь — сначала внешняя, а затем и внутренняя — становится у человека важнейшей основой регуляции поведения.
Вот почему после трудов Выготского исследования о роли речи в формировании психических процессов стали одной из основных линий советской психологической науки.
Нужно было много лет, начиная с исследований самого Л. С. Выготского, опытов А. Н. Леонтьева по развитию сложных форм памяти, исследований А. Р. Лурия и А. В. Запорожца по формированию произвольных движений и речевой регуляции действий и кончая теоретически прозрачными работами П. Я. Гальперина и Д. Б. Эльконина, чтобы учение о формировании высших психических функций и формах управления ими, составляющее сердцевину советской психологии, приняло достаточно очерченные формы.
Ни в коем случае нельзя упрощать, схематизировать конечную обусловленность высших психических функций человека существованием речи. Мышление, сознание, воля, личность — это не другие наименования речевой функции, но это её сложные производные.
Без речи нет и не могло бы быть мышления, сознания, воли, личности.
— — –
В каждый данный момент, по словам Д. Н. Узнадзе, в психику действующего в определённых условиях субъекта проникает из окружающей среды и переживается с достаточной ясностью лишь то, что имеет место в русле его актуальной установки.
Точно так же В. Н. Мясищев говорил о «психологии отношений»: всякий нервно-психический процесс есть не только отражение явлений реального мира, но и отношение к ним, — единство отражения и отношения.
Даже ощущение, хотя оно и представляет собой простейшую форму отражения, всё же является у человека неким отношением к отражаемой действительности.
То или иное отношение человека к реальным явлениям, с которыми он
имеет дело в процессе познания, оказывает существеннейшее влияние на характер и успешность отражения им внешнего мира.
Идеи активного характера всякого человеческого ощущения и восприятия объективной действительности хорошо описаны в следующих словах А. Н. Леонтьева:
«Чувственный образ (равно как и мыслительный) есть субъективный продукт деятельности человека по отношению к отражаемой им действительности. Для современной психологии это положение в его общем виде является почти банальным: чтобы в сознании возник образ, недостаточно одностороннего воздействия вещи на органы чувств человека, необходимо еще, чтобы существовал «встречный» и притом активный со стороны субъекта процесс.
Попросту говоря, для того, чтобы видеть, нужно смотреть, чтобы слышать, нужно слушать, чтобы возник осязательный образ предмета, нужно осязать его, то есть всегда так или иначе действовать.
(Само собой напрашивается аналогия с библейским текстом: «Имеющий уши да услышит», — исходя из данной статьи можно расширить понимание слов: имеющий уши да начнёт активно слушать).
Поэтому психологическое изучение восприятия направилось на изучение активных процессов перцепции (перцептивных действий, перцептивных операций), их генезиса и структуры…
Воспринимают не органы чувств человека, а человек при помощи своих органов чувств».
